Детство
Я сдаюсь: согласился рассказать о своей жизни по просьбе моих родимых чад. Мои чада уже не один год просят меня, чтобы я рассказал о своей жизни. Чтобы все, кто хотят, знали бы о моей жизни, как она протекала и как была. А она очень интересной была и содержательной, очень многообразной.
Родился я в 1898 году, 27 июня по церковному стилю (по гражданскому стилю это 10 июля) в день преподобного Сампсона Странноприимца в городе Петербурге.
Мой отец - граф Эспер Александр Сиверс. Получил высшее военное образование: Академия генерального штаба, знал много языков. Моя мать окончила консерваторию в Лондоне, была очень разносторонне образованным человеком, а приехала в Россию нечаянно, по весьма неожиданным обстоятельствам. Ей пришлось бежать из Лондона от убийцы. После окончания консерватории она была обручена с индийским принцем, который должен был после венца (он был христианин, араб) увезти ее в Индию. Он являлся наследником престола Индийского короля. Накануне венчания в Высокой Англиканской церкви (он был крещеный христианин, отличное образование имел) она узнала, что он нечестный: имеет наложниц, как все восточные народы. Она поняла, что этот брак немыслим и решила с ним расстаться.
Прислала ему визитную карточку с извещением, что свадьба не состоится и чтобы он ее оставил в покое. На это он прислал своих людей, через которых передал, что по закону Востока теперь она будет зарезана! Ей пришлось прятаться, скрываться у своих теток.
А потом пришлось бежать. Она села на какой-то пароход, который шел в Любаву, и, не зная ни одного слова из русского языка (а могла говорить по-английски, по-французски, по-немецки, по-испански и по-итальянски) бежала в Россию. Добралась до Любавы, из Любавы попала в Псков. Там нанялась гувернанткой к какому-то богатому купцу 20-й гильдии, который знал только наживу и пиво. И воспитывала его детей как англичанка. Эта гнусная жизнь была омерзительна для нее. Но потом она как-то попала в Петербург и там встретила на балу моего будущего отца. Они познакомились. И она навсегда осталась в Петербурге. Приняла подданство русское, выпросила согласие, чтобы все дети были крещены в Англиканской Высокой церкви.
А мой отец - сын известного академика, профессора Академии художеств, работы которого до сих пор хранятся в Зимнем Дворце, в некоторых церквах Санкт-Петербурга и еще где-то. А прадед был декабрист, граф Александр Сиверс, он бежал после разгрома декабристов на Сенатской площади в Италию и там умер. А прапрадед был одним из сподвижников Императрицы Екатерины Великой - граф Иван Сиверс, портрет которого висит в Третьяковской галерее. Он был министром иностранных дел тогдашней России. Очень образованный, интересный, мудрый человек. Его уважала очень Екатерина Великая за его большой разносторонний ум. И подарила ему большое имение.
С детства я получил от матери глубокое религиозное воспитание. Моя мать - серьезная, глубокая христианка Высокой Англиканской церкви. По утрам круглый год имела обычай читать Евангелие. И я помню, как вместе с ней с семи лет ежедневно читал утренние молитвы (конечно, на английском языке), стоя на коленях на ковре под огромной иконой Благовещения работы моего дедушки. Она в меня уже вселила с детства эту потребность к молитве. По воскресеньям мама собирала нас, детей, и занималась с нами Законом Божиим. Я помню это так: в столовой прислуга убирала со стола, мы там оставались после обеда и она занималась с нами Законом Божиим. На картинках толковала нам Новый Завет и переводила молитвы на понятный для детей язык. И так - каждое воскресенье. Отец в в воспитание детей не вмешивался. Была у меня сестра Ольга и брат Александр. Ольга где-то в 1922 году навсегда уехала в Лондон, где и осталась жить, a Александр погиб в Баку во время НЭПа. Сопровождал делегацию американцев в Баку до границ Персии, заболел там тифом и погиб. Должен сказать, что Ольга была убежденная атеистка. Саша был равнодушным к религии мальчиком, но занимался музыкой. Все свое внимание уделял роялю. Ольга закончила Академию художеств. Когда мне исполнилось 12 лет, передо мной встал вопрос: кто из исповедующих Христа Распятого прав? Кто сохранил правду о Христе? Англичане или французы, католики, протестанты или русские православные, или же сектанты всех родов и мастей? И вот этим вопросом я стал заниматься уже ребенком, учась в гимназии. Это меня занимало! Меня не интересовал ни театр, ни кино - ничего! Все сбережения, какие оставались от завтраков и от подарков (я тщательно собирал эти деньги) тратил на книжки. В Петербурге был такой букинист - Тузов, в Гостином дворе. Он продавал там и духовную литературу. Вот там я тайно от родителей часами рылся в этой сокровищнице и покупал на свои серебрушки книжки. И тайно от родителей прятал их у себя в комнате. В 1914 году была первая империалистическая война. Я наконец-то получил собственную комнату, поскольку отец уехал на войну начальником Генерального штаба армии генерала Рузского (под Ригой), а я занял его кабинет, который и стал моей комнатой. Там я наконец-то повесил свою первую икону, появилась лампадочка, свечи… И там я уже стал спокойно креститься перед началом изучения духовной литературы. Я читал книги на всех языках: на немецком, на французском, на английском, сличал и сравнивал - где кто прав.
Хорошо изучил я католичество, протестантство, французское реформаторство. Изучил Цвингли, Кальвина… В гимназии же учился плохо, но не только потому, что целиком был занят изучением религии. Просто этот вопрос был для меня тогда особенно болезненным. Также я плохо занимался музыкой (роялем). Но все же закончил гимназию хорошо, по нынешним временам, можно сказать, даже блестяще, потому что получил все-таки приличное образование: четыре новых языка, греческий, латынь и даже древнееврейский. И мне была открыта дорога в Университет без экзаменов. Я избрал себе Медицинскую академию и поступил туда студентом. Стал заниматься медициной. Запирался в морге, приучал себя к трупам, упорно работая над анатомией. Только благодаря тому, что я так много тогда по-своему молился, у меня было много терпения… Тогда для меня решался главный вопрос: когда же я буду все-таки знать правду? Кто же прав: католики, протестанты, православные, армяне или еще кто-то? Этот вопрос однажды был окончательно решен чудесным образом, когда я на Рождество вошел в часовню Нерукотворного Спаса и напротив главной иконы получил, скромно говоря, озарение. Я видел то, чего люди не видели. И мне стало ясно, что именно только Православие сохранило благодать Святаго Духа преемственно от святых апостолов. Чего я и искал! Очень, конечно, этому помогло и занятие уроками Закона Божия у православного батюшки, который преподавал у нас Закон Божий. В гимназии занятия Законом Божиим были у всех вероисповеданий: каждый вторник и каждый четверг к нам приходили два батюшки, два ксендза католических, три лютеранских пастора и раввин. Учащиеся изучали Закон Божий, как они хотели. У французов, например, был католик, потому что французов-протестантов было мало. Сначала я посещал уроки Закона Божия у лютеранского пастора, но он имел какое-то немолитвенное, небогоносное отношение к Закону Божию и к толкованию Святого Евангелия, которое потом мне настолько стало отвратительно, что я попросил разрешения у директора гимназии д-ра Брокка посещать уроки Закона Божия у православного батюшки, получив на это согласие от матери. Мать со слезами, помню, меня повела к д-ру Брокку в кабинет и объявила, что я хочу посещать уроки Закона Божия у русского православного священника. Он был крайне удивлен этим, но не отказал. И вот это воспитание - золотое воспитание у протоиерея Николая, великого богослова, который умер настоятелем Волкова кладбища в Петербурге - оно меня утвердило в том, что Православие сохранило абсолютную, подлинную истину и благодатную преемственность от святых апостолов. Соответственно, Таинства, богослужение и сила благодати Святого Духа сохранились только в Православной Церкви.
Путь к православию
Закончил я гимназию с хорошей отметкой по Закону Божию. Учиться было очень интересно. Нынешняя семинария могла бы позавидовать, сколько мы знали тогда! И, конечно, без экзаменов, если бы я этого захотел, я мог бы поступить в духовную академию. Но я же не был тогда православным, я был Эдуард. Кроме того, я боялся оскорбить мать, причинить ей страдания. И я ждал удобного момента, по-своему выпрашивая милость Божию и благословение Божие на это великое событие: стать православным человеком, а не каким-то смешным еретиком Высокой Англиканской церкви, не имеющей ничего общего с благодатью Святого Духа. Потому что Англиканская Высокая церковь получила преемственность от запрещенного католического епископа, который себе рукоположил в помощь также запрещенного католического епископа. Таково было начало Высокой Англиканской церкви. И эту нелепость я осознал уже с детских лет. Я докопался до истоков происхождения Высокой Англиканской церкви: значит, ни о какой Евхаристии, ни о каком Таинстве тут и речи быть не может! В 1918 году, уже будучи студентом, во время летних каникул я шел откуда-то и мысленно горевал: «Куда же мне поехать? В какой русский православный монастырь мне поехать, чтобы посмотреть, как русские монахи живут, как русские монахи молятся?» И, к моему удивлению, вдруг ко мне подходят двое каких-то батюшек и спрашивают: «Молодой человек, что вы так призадумались? Может, мы вам можем помочь?» Это были иеромонах Исаакий и иеромонах Гервасий из Крыпецкого Покровского монастыря. Спросив, кто они такие, я им рассказал все откровенно. Они говорят: «Ну, что ж, поехали с нами! Мы возвращаемся в свою обитель, к преподобному Савве Крыпецкому. Поедем вместе! Вы к нам поступите рабочим или послушником, примете Православие и, может быть, останетесь у нас! Ведь вам написано на роду быть монахом!» Мне сказали это на улице в Петербурге два совершенно незнакомых монаха! Я поблагодарил, дал свое согласие и, ничего дома не сообщая, собрал свой сундучок (портфеля у меня тогда не было) и явился на вокзал. Они меня там ждали. Мы поехали сначала в город Псков. От Пскова проехали до Торошино (станция Торошино). От станции на повозке двадцать три километра - в тайгу, в лес, в мох, в болото, где притаился маленький монастырёк, построенный царем Иваном Грозным для непокорных бояр. Там он их насильно постригал в монахи и в схиму. Это была настоящая маленькая крепость. По стене этой крепости могла проехать пятерка лошадей. На углах были бойницы с пушками. Посередине монастыря - маленькая церковочка во имя апостола и евангелиста Иоанна Богослова, а также деревянная постройка для братии, деревянная постройка для хлебни, деревянная постройка для бани и деревянная же постройка для настоятеля-игумена.
Монахи Гервасий и Исаакий меня привели к настоятелю, иеромонаху Василию. Он был избран игуменом общим голосованием братии, потому что прежнего игумена общим собранием сняли как неспособного вести хозяйство. Мне отвели келью, и я стал послушником. Дали мне имя - Александр, послушник Александр.
Сначала у меня было послушание на поварне, потом перевели в хлебную, потом я стал кучером у настоятеля. Чистил лошадь и возил его на станцию и к властям на бричке. Потом научился доить коров и ухаживать за скотом. Славянский язык я не понимал, он был для меня ужасно трудным. Могу сказать, что по-французски писать грамотно нелегко, синтаксис французский очень трудный, но славянский язык мне тоже давался очень тяжело. Мне было легче греческий и латынь изучать, чем славянский. В этом я видел именно духовное препятствие, потому что я не был еще православным. И мне об этом подсказали в монастыре старцы: «Видимо, тебе духовная сила мешает изучать славянский язык! Поезжай, и прими Православие! Причастись Тела и Крови Господней, и Бог тебе откроет разум, будешь понимать по-славянски!» И с благословения игумена я поехал опять в Петербург, тайно от родителей приехал в Казанский собор к отцу Василию Прозорову. С ним мы прибыли в Царское Село, там я и принял Православие (в день великомученика и целителя Пантелеимона). По жребию стал Сергием. Затем вернулся обратно в монастырь. Там причастился - и на самом деле - мой ум открылся: я стал свободно читать и понимать славянскую речь! В монастыре мне приходилось бывать на тяжелых послушаниях - быть погонщиком, чистить скот, доить коров и т.д. Но наступил 1919 год: за мной приехали и увезли. Это был год царствования ЧК, они доискались, что якобы я - Великий Князь из дома Романовых и решили со мной расправиться. Без суда и следствия поставили к стенке и расстреляли. Но Промыслом Божиим я остался жив, только тяжело ранен! И те же монахи - Гервасий и Исаакий - по распоряжению и благословению игумена Василия меня стерегли, потом украли из кучи расстрелянных, перевязали и перевезли домой, в Петербург, к матери. Тогда впервые моя мать узнала о том, что я православный…
Дома мне делали перевязки, у меня было сильное кровотечение - перебили артерию. Я был ранен зверским образом: пуля разрывается в теле, а выходного отверстия нет. И на пути своем, конечно, она разрушает все: и кости, и мышцы, и кровеносные сосуды, и легкие… Мать спросила меня тогда, чего бы я хотел? Я послал ее к отцу Василию Прозорову, чтобы она сказала ему, что я хочу причаститься Тела и Крови Господа, потому что я думаю, что должен умереть. Тут она, узнав впервые, что я православный и что мое православное имя Сергий, покорно побежала к отцу Василию (впоследствии он был расстрелян). Тот приехал, торжественно расставил на маленьком столике все положенное, свечу зажег, прочел положенный чин ко причащению больного, поисповедовал меня (у меня и грехов-то особых не было, жизнь была тогда какая-то особенная, лучезарная) и причастил. И после святого Причащения я впервые заснул: ранее я не мог спать, потому что страдания были невыносимые! Потом проснулся и попросил увезти меня в медицинскую академию, где я учился, к знакомому профессору. Там меня приняли и тут же положили в отдельную палату, где я лежал год. Я перенес восемь операций, из меня извлекли все разбитые кости и бесчисленное множество осколков - пулевых и костных. В момент наступления Юденича на Петроград в 1920 году я был эвакуирован в город Тихвин, в военный госпиталь, как красноармеец. Дело в том, что мой отец в это время был комдивом на Архангельском фронте, где сражался с англичанами. Он занял эту должность, потому что стал преданным советской власти и был сподвижником и помощником Фрунзе, одним из организаторов Красной Армии. Когда с севера наступала АНТАНТА, его послали командовать Северным фронтом, дали ему корпус и дивизию, он сражался с англичанами. Вернулся с тяжелым ранением в ногу. И больше в армию не вернулся. Ему предложили быть начальником авиационного корпуса, но он отказался, потом предложили еще что-то другое, а кончилось тем, что он оказался бухгалтером на заводе «Треугольник» в Петербурге. И скончался он скромным главным бухгалтером на заводе «Красный треугольник» в 1929 году.
Путь к монашеству
В Тихвине я лежал в госпитале, который был расположен в большом Тихвинском монастыре. Туда как-то приехал преосвященный епископ Алексий, будущий Святейший Патриарх Алексий (Симанский). Я с ним там познакомился. Он впоследствии меня уговорил стать его иподиаконом и секретарем. Я выписался практически с одной рукой - с левой - а правая была забинтована и висела на широкой ленте. Писал я тоже левой рукой. Преосвященный Алексий меня возил с собой по епархии, часто мы бывали в Новгороде. Там он познакомил меня со своим духовником - знаменитым святителем Арсением (Жадановским), от которого он получил благодать монашества, диаконства и священства. Это был один из кандидатов в Патриархи, а другими кандидатами были митрополит Антоний (Храповицкий) и архиепископ Тихон (Белавин). Но Промыслом Божиим архиепископ Тихон стал Патриархом всея Руси. Когда владыку Алексия перевели в Петербург, где он стал Хутынским архиепископом, я поехал вместе с ним. В Петербурге я нашел свою мать, которая жила с сестрой Ольгой, а отец был тогда репрессирован. Володарский освободил отца из заключения, потом его послали еще куда-то, затем он вернулся и работал бухгалтером, как я говорил.
И вот началась моя новая жизнь в Петербурге, тогдашнем Петрограде. Я стал уже открыто ходить в церковь, не боясь обидеть мать. И тогда решил осуществить постепенно свою мечту стать монахом. Однажды я собрал свои вещи, погрузил их на маленькую коляску, и по Невскому проспекту пешочком (помню, в хорошем сером костюме, в лаковых ботинках) явился в Лавру с просьбой принять меня в монастырь. Иеромонах Гурий (Егоров) и иеромонах Лев меня с любовью приняли и поместили у себя, в митрополичьей церкви, а на следующий день повели меня к митрополиту Вениамину (Казанскому): «Вот, мы привели брата Сергия, который хочет быть монахом!» Владыка Вениамин с огромной любовью, какой-то особенной теплотой материнской меня принял. Как он радовался, улыбался! Он велел мне дать хорошую келью, зачислить меня в Лавру на послушание пономаря в Крестовой митрополичьей церкви. И таким образом я остался в Лавре. Моим первым послушанием было пономарство в Митрополичьей крестовой церкви. Жил я у иеромонаха Гурия, будучи при митрополите, в еде довольствовался тем, что Бог пошлет, потому что тогда был страшный голод. Есть было буквально нечего. Мы из кофейной гущи, которую специально собирали, строили себе оладьи. Хлеба не было. Карточек у нас тоже не было, а продать было нечего. Радовались какой-то картошке… Но на душе тогда было очень радостно и хорошо, хотя физически и трудно. Кроме того, было очень холодно, отопления тоже не было. Но все-таки надо было как-то трудиться для поддержания жизни. И я поступил преподавателем немецкого языка в среднюю школу. До Рождества я вел уроки, за это получал какой-то паек, какие-то гроши. Но к Рождеству меня вызвали к директору, который сказал: «Мы вас увольняем, причину объяснять не будем! Очень жалко, что мы расстаемся с вами, но вы понимаете, что больше держать у себя вас не можем!» Оказывается, они узнали, что я послушник Лавры…
Тогда я устроился в другую школу - преподавателем рисования и черчения. И все шло некоторое время очень хорошо. Потом и там узнали - и оттуда уволили… Затем мне подсказали податься в Морскую академию и там работать в архиве, где я мог бы написать работу на историческую тему. Мне дали тему, и я написало большую работу. Она была издана, за что я получил паек, чему был очень рад. Но мне пешком приходилось ходить туда, на Васильевский остров из самой Лавры - это два с половиной часа туда и два с половиной часа обратно - три раза в неделю! Дело в том, что у меня в Лавре были свои послушания…
Наместником ее тогда был архимандрит Николай, будущий митрополит. Он знал, где я добываю себе копеечку на жизнь, очень сочувствовал и терпел. Перевели меня пономарем собора. Собор тогда не отапливался. Там мы служили, там и пели. Послушание пономаря было для меня невыразимо тяжелым: страшный холод, одеть было нечего, обуть нечего, есть было почти нечего. И вот эти первые годы моего монашества я вспоминаю с содроганием. По-моему, только милость Божия и благодать Божия, а также здоровье молодости смогли уберечь меня от беды. Но скоро мое благодушное существование в Морской академии закончилось. Там тоже узнали, что я монах Александро-Невской лавры. Меня вызвал контр-адмирал, «прочесал» за то, что я его обманул и велел убираться. С тех пор я перестал думать о том, чтобы промышлять себе пропитание на стороне и решил терпеть все, что только можно и как только можно, чтобы как-нибудь с терпением пережить это время (тогда я был уже иеродиаконом, часто служил, у меня был очень сильный голос, баритон). Пришлось запастись терпением и довольствоваться тем, что мне Лавра давала. Я нес послушания, но, конечно, здоровье мое таяло.
Был такой год, когда я служил только всего четыре раза! Из кельи тогда не выходил, она плохо отапливалась и я больше лежал. У меня начался туберкулез лимфатических желез, надо было срочно что-то делать! Наместник тоже за меня беспокоился (будущий владыка Николай). Посоветовались с врачами, они посовещались, поговорили, ну, а толку никакого не было! И я решил тогда сам себя лечить: ходил прогреваться кварцевой лампой и заставил себя пить коньяк с молоком. И через три года стал совершенно здоровым человеком, опять начал служить (что, конечно, доставляло мне большую радость). Я страшно любил службу, буквально умирал без службы!
Можно сказать, что жизнь в Лавре была очень для меня тяжелой. Это был тяжелейший отрезок моей жизни. Я никому никогда не пожелал бы того, что я пережил там. Это было полное одиночество, полная оставленность, когда никому до меня никакого дела не было: как я живу, как спасаюсь, какой я монах, и вообще, монах я или нет… Все искушения, все переживания, какие тогда были, я перенес совершенно один.
Бесконечно плача, я выпросил себе милость Божию: Господь послал мне духовника. В соседнем подворье (в Староафонском) я встретил по милости Божией иеромонаха Дамиана, который и стал моим духовным отцом. В Лавре такого духовного отца я не мог найти. Тамошние монахи были для меня какими-то чужими, на монашество они смотрели не как на внутренний подвиг, а как на внешнее поведение и монастырские труды. А я искал подвига духовного!
В то время я нес тяжкие послушания. Например, был казначеем Александро-Невской Лавры. Через мои руки проходило по полмиллиона рублей денег. Я распоряжался драгоценностями Лавры. В мои обязанности также входило крыть крыши, делать все ремонты, всех рабочих я опекал и командовал ими. Я покупал ковры, елей, платил деньги сторожам, рабочим. Принимал заказы на Литургии (а у нас в Лавре было ежедневно по восемь литургий). В каждом храме у нас был или покойник или служилась заказная обедня. Огромное хозяйство!… У меня была тогда официальная контора, где я в специальные часы сидел, принимал заказы, деньги и т.д. Моя келья тоже была кельей казначея: два стола были завалены деньгами, которые я по ночам пересчитывал и складывал, запаковывал и сам сдавал в банк. Кроме того, я имел послушание ежедневно служить раннюю литургию и другое обязательное послушание - петь заказную литургию. В-третьих, встречать, если придется, покойника какого-нибудь (петь или служить) и быть панихидным, когда приходило время.
Соловецкий лагерь
Вот так прошли годы до окончательного изъятия меня из нормальной жизни: меня увезли на Соловки, где я прожил восемнадцать лет! Очень интересное время было… Не будем говорить, что оно было тяжелое, конечно, но оно очень интересное было!… Потому что я тогда работал врачом, а одно время - юристом в юрбюро. Я изучил машины, выдавал горючее, был бракером трубок и шкатулок, которые вырабатывали для продажи государству. У меня был официальный штамп, которым именно я определял качество продукции. И вот эти 18 лет жизни - они были очень богатыми на события. Я и уборные чистил, и сторожем был, и обходчиком леса… Доверили мне даже лес, расконвоировали меня - значит, доверили и знали, что я никуда не убегу. Но самое интересное - это период работы врачом. Тут я очень много узнал и очень много поработал: ночью над учебниками и справочниками, а днем - с больными и в морге. Успевал также исповедывать и причащать умирающих больных. И все знали, что я священник… Опыт работы врачом мне пригодился потом, когда Москва послала меня возглавлять во время войны госпиталь военнопленных немцев, где был морг. И надо было там раскрыть причину высокой смертности. А поскольку я знал языки, меня и послали туда. Под конвоем я прибыл в Баку, в месторасположение этого огромного госпиталя военнопленных. Мне в хозяйство досталось 800 коек! И каждого фрица, этого негодяя, я знал, и должен был караулить немецких военнопленных врачей, которые сговорились уничтожать пленных. Но когда победа была за нами (мы верили в эту победу и знали, что должны победить) постепенно немцев всех освободили, кроме тех, кто подлежал суду за бандитские преступления. Тогда я получил новое назначение: врачом к японцам. Японцы - очень мирный народ, очень воспитанный, нравственный, чистый и честный. Прекрасно владеют английским языком. Их тоже впоследствии освободили. И мне тоже удалось закончить свою тюремную жизнь, в 1946 году я пешком отправился в Борисоглебск. Зимой, под праздник Архангела Михаила.
Служение
Пошел я в Борисоглебск, потому что другого пристанища у меня тогда не было… Оказалось, что моя мать погибла от голода во время окружения Ленинграда, поэтому я вернулся к своим благодетелям, где когда-то жил, чтобы они меня как-то пригрели после пережитого мною. И я год просто ходил по стенке! Меня кормили как дистрофика: каждый час по четверть стакана какой-то пищи, приучая постепенно есть и крепнуть. Когда немножко я окреп и стал уже свободно двигаться, то переоделся в женское платье и поехал в Ставрополь. Почему я вынужден был переодеться в женское платье? Как-то дошло до кого-то, что я - каторжанин бывший и скрываюсь в этом доме, где меня пригрели. Надо было и их уберечь, и себя спасти. Но сесть на поезд в своем виде и явиться на вокзал было страшновато. Мне пришлось одеть юбку, валенки, тулуп, бабий платок и так сесть в поезд. Таким образом, я доехал до Ставрополя. Потом переоделся в пути и вышел уже в мужской одежде. Интересный случай припоминаю: когда я оправился, окреп, то болезненно заскучал по церкви. И однажды в Борисоглебске я, также нарядившись бабой, пошел в церковь. Стою в церкви с левой стороны, вместе с женщинами. Вдруг подходит ко мне какой-то нищий: «Батюшка, благослови!», просит у меня благословения. Оказывается, это был местный Христа ради юродивый. Я благословил его при всех широким иерейским крестом. Но потом мне пришлось уйти, потому что в церкви кто-то обратил на это внимание. И это послужило причиной для того, чтобы поскорее убраться из Борисоглебска. Потом был еще такой смешной случай: шел я по улице кого-то спешно причастить (опять нарядившись бабой). А сзади шла моя «охрана», на всякий случай. И вдруг кричат: «Батюшка, батюшка, юбка у вас упала!» Я остановился: «Да? Юбка свалилась?» Я был в валенках, в тулупе… Поднял как-то юбку, озираясь по всем сторонам, но, слава Богу, никого не было. Юбку как-то поддел и пошли дальше. Пришли на место, я причастил больного, сделал все, как следует… Похожий был случай, когда меня позвали отпевать одну благочестивую женщину. Я пришел, нарядившись бабой, дома снял с себя одежду, остался в рясе, совершил полностью отпевание, потом опять переоделся в бабу и пошел домой. К этому уже кое-кто привык, настолько меня берегли! Интересным был отрезок ставропольской жизни. Там я нашумел очень своим проведением общей исповеди. Я ее проводил очень настойчиво, обличительно, обличая и высмеивая, выдразнивая грех, желая отвратить, омерзить ко греху кающегося человека. Случилось однажды так, что я начал службу в Великую среду и, не выходя из храма, закончил ее на Пасху в 11 часов дня. День и ночь был народ, день и ночь ко мне приходили люди каяться! Если служба заканчивалась, то я начинал новую исповедь. И в Ставрополе тогда удалось причастить почти 13 тысяч богомольцев! Но, конечно, предержащие власти очень рассердились на меня. Доброжелатели предупредили, что мне надо спасаться. К церкви подъехал крестьянин с пустой бочкой, меня посадили в эту бочку и я в бочке уехал из Ставрополя! Меня поискали-поискали, и все кончилось. Но все-таки победа православных был великая! Первое мая было сорвано, весь город причащался, был в церкви! Православных священников не было тогда, церкви были закрыты. Только Когульта имела единственный храм… Потом я вернулся опять в Мордовию, пытался там найти себе работу или службу, но никто меня не принимал. Никто мне не давал регистрации, поскольку у меня не было паспорта, не было и справки в том, что я кончил срок заключения. Надо было все это создать. И вот благодаря приснопамятному митрополиту Антонию Ставропольскому, по его святым молитвам и его просьбе личной к некоему человеку, я получил паспорт (за что я, кстати, тяжко поплатился).
Владыка меня послал однажды в командировку (я был тогда иеромонахом) по какому-то большому церковному делу к благочинному города Баку. Я свою командировку исполнил, протодиакон проводил меня на поезд, посадил в вагон, и поезд пошел. А потом почему-то поезд остановился и меня, голубчика, попросили выйти из вагона, пересадили в какую-то черную машину и куда-то повезли. И я очутился в каком-то страшном помещении - опять в Баку - там, где находятся шпионы и диверсанты. Там я просидел порядочно. Оказывается, произошла ошибка: они решили, что я переодетый американский шпион. И не верили, что у меня борода и усы, а также длинные волосы, настоящие! Всячески старались сорвать с меня волосы и бороду, уверяя меня, что все это приклеено клеем… Но когда врачи убедили, что это естественные борода, усы и волосы (а они были уже длинные, до плеч), меня посадили в обычную камеру, где я ждал своей участи. Конечно, можно себе представить, какие страшные переживания перенес владыка Антоний Ставропольский. Говорят, что он день и ночь плакал, служил по мне специальные обедни, когда узнал, что я попал в руки каких-то нехороших людей. Но все-таки время пришло, и после разных допросов убедились, что произошла ошибка, что я честный человек, и меня отпустили. На Покров Божией Матери, буквально под звон колоколов, я вбежал со своим чемоданчиком (в рясе) в храм. Вернулся именно к тем, кто меня посадил на поезд! Они не верили своим глазам, что я опять у них. И забыв, что они священнослужители, находятся в алтаре, в облачении, во время пения стихир на «Господи, воззвах…» стали спрашивать (на французском языке): как мое здоровье, как я себя чувствую? Я им ответил (тоже по-французски): «Все хорошо, я совершено здоров!» Ну, отстоял я скромно в углу всенощную и тихонечко ушел. Потом меня посадили в поезд, и я покинул Баку. Потом, после этого всего, я служил в Мордовии, в Макаровке знаменитой, в селе Спасское, где наслаждался впервые изучением подробностей характеров простых людей.
Пастырская деятельность
Я должен был набираться опыта, чтобы стать пастырем. По. тому что быть пастырем - дело очень мудрое. Надо быть психологом, чтобы каждого человека уметь «читать». Много пережито было грустного и тяжкого. Я никак не мог привыкнуть, что народ так равнодушно относится к богослужению и преждевременно покидает службу, потому что нужно доить коров, идти на базар продавать молоко… И к концу службы храм оказывался пустым, хотя к началу богослужения он был битком набит. Это меня страшно угнетало. Я очень печалился и все ждал удобного случая, чтобы как-то из Мордовии бежать. И вот, Промыслом Божиим завел я переписку с Преосвященным епископом Серафимом Полтавским. Это был угодник Божий, блаженный старец, имевший дар прозорливости, дар молитвы и дар слез. Он меня уговорил перейти к нему. Я должен был бежать из села Спасского так, чтобы меня нигде не задержали, потому что везде были поставлены караулы, к которым я мог попасться. Но я обходным путем на машине ночью удрал. Приехал в Полтаву, там меня поместили под собором, дали мне комнату и продержал там четыре месяца истопником, без права показаться наверху (потому что меня искали). Когда это грозное время прошло, я показался.
Владыка меня послал на послушание священником в женский монастырь. Тут я радовался величайшей духовной радостью: я не мог насытиться радостью богослужения, пения, чтения, ежедневной литургией… Но - начались опять новые испытания, новые искушения, новые горькие слезы. И кончилось тем, что мне добровольно пришлось уйти из монастыря, потому что быть на поединке с игуменией было просто рискованно. Так мне посоветовал сам архиерей. Игумения боялась, что я стану настоятелем монастыря, а она будет только хозяйкой. И на этой почве мы разошлись, хотя я и старался убедить ее, что я не имею никакого права на это, что я только обыкновенный священник - воспитатель духовной жизни, но ни в коем случае не игумен! А она возомнила, что я хочу быть настоятелем! И чтобы она не сочиняла эту клевету, по которой меня могли бы лишить даже сана (ей бы поверили, у нее было много покорных свидетелей), я должен был уехать, и уехал. Прибыл я в Астрахань, к Преосвященному епископу Сергию (Ларину) (не зная тогда, кто он такой). Он меня сам облюбовал и писал мне письма. И я решил его совету подчиниться и к нему приехать. Устроил он меня вторым священником в собор. Там был собор пятиштатный - пять штатов. Но по хиротонии, конечно, я был старше всех. Потому что моя хиротония в иеромонаха была в 1921 году, сейчас таких старинных хиротоний уже почти нет (по старшинству благодати). Настоятелем там был архимандрит Сергий (который потом окончил жизнь в Эстонии), а я был вторым священником. Тут я опять сильно нашумел своими проповедями на общей исповеди, вдалбливая кающимся причины греха и подробности этих грехов. И, конечно, мне пришлось покинуть официально Астрахань, я получил перемещение в Волгоград (тогда он именовался Сталинградом). Тоже вторым священником (там был четырехштатный собор). Тут я опять взялся за свое обычное дело - стал служить, проповедовать на больших праздниках. Мне все там казалось очень интересным, очень необычным: там тысячи народа стали ходить в храмы. Общие исповеди тоже привлекали народ, и посещение храмов увеличилось в четыре раза. Здесь я навлек на себя массу врагов, о чем сам даже и не подозревал. Пришло время, архиерей меня вызвал в Астрахань, где объявил о запрещении в священнослужении. Причины он мне не мог назвать, потому что это дело было просто политическим. Лишил меня права служения на пятнадцать лет - без всякого суда и следствия, а в наказание выпросил благословения у Патриарха Алексия сослать меня (как было написано, «заточить») в Печерский монастырь, в Псков. Дал сопровождающего, чтобы я не убежал (он боялся, что я убегу!), и с сопровождающим иеромонахом я поехал в Печерский монастырь.
Схима
Там произошла сдача меня - пленника - наместнику архимандриту Августину. Тот меня принял очень сурово, с криком и гамом, и был крайне удивлен моему спокойному настроению. Выделил мне келью и назначил послушание: стеречь яблоки. С 8 часов утра до 8 часов вечера я ходил с колотушкой и стерег яблочный сад, не имея права показываться на клиросе. А ведь я в бытность в Лавре был певцом, вообще страшно любил пение, и горевал ужасно, что я лишен этой моей сладости - петь и молиться в храме! Но этот яблочный сад научил меня окончательно другой сладости - сладости Иисусовой молитвы. Тут я понял, какой я счастливый человек! Потому что я монах, я знаю Иисусову молитву, знаю «Достойно есть, яко воистину…», знаю мою любимую «Всемилостивую», которой меня научил сам преподобный Серафим Саровский (во сне, за два часа до моего ареста). Это случилось в 1929 году. Помню: вижу во сне преподобного Серафима, он входит ко мне в балахончике, нагибается надо мной (а я сижу или лежу - не помню) и читает мне медленно, внимательно эту «Всемилостивую», и я ощущаю на лбу его слезы. Тут я вскочил и тут же записал эту молитву. А через два часа я был арестован. Это был, кажется, мой четвертый арест. И эта «Всемилостивая» - она меня сопровождала и оберегала восемнадцать лет советского лагеря и всего прочего. Это была ненасытная пища для меня. А когда я стал опять литургисать священником, уже на свободе, я ощутил ее особенно сильно на Литургии и на всенощных. Именно тогда я удостоился принять схиму. И никто не знал, что я схимник. С именем Сампсона. Официальная схима была совершена надо мной в 1966 году, с благословения митрополита Филарета, Киевского экзарха, через епископа Нестора, по ходатайству троих моих духовных чад: игумена-схимника Николая и двух иеромонахов. Они уговорили митрополита постричь меня в схиму, чтобы дать мне здоровье. Митрополит Филарет сказал тогда: «Делайте, как хотите!» Но все-таки с его ведома меня постригли, а также имя мне было дано: Сампсона-странноприиимца. Но это я говорю для того, чтобы люди знали: вне понимания смысла жизни (а тропой кратчайшей к этому пониманию является молитва - при чистой совести и молчании уст) наша жизнь бессмысленна и не имеет никакой цены. Говоря о дальнейшей своей жизни, могу сказать, что я удостоился великой чести быть духовным отцом такого великого человека как академик, профессор Иван Петрович Павлов. Он у меня каялся. Каялось у меня очень много больших людей, например, один из Президентов Академии наук, Николай Александрович, Председатель Совета Министров СССР (мой духовный сын). Надо твердо осознать, что смысл моей (и нашей) жизни - осмысленный и сознательный - только христианство, только усвоение и познание Христа: не иконного Христа, не церковного Христа, а Живого Христа! Не искаженного ни католичеством, ни протестантством, ничем другим. Православного, настоящего, живого Христа! В этом заключалась и заключается вся радость и все утешение моей интересной, но очень скорбной жизни.
Могу сказать, что мало я видел хорошего в жизни, больше скорбей и болезней. Но богатство собрал неисчерпаемое, и сравнить это мое богатство с какими-нибудь знаниями невозможно. Все эти знания - они конечны и ограниченны. И медицина, и философия, и богословие, и высшая математика, физика, астрономия, - это все относительно маленькие доли богатства в сравнении с тем богатством богопознания, что мы унесем с собой в вечность.
Сейчас могу сказать, что я угнетен своим состоянием, что я не готов к смерти. Я не готов! Мне хотелось бы еще пожить лет двадцать и как можно больше передать людям всего того, что мне суждено было накопить за свою жизнь милостью Божией. Потому что без любви жизнь пустая, а органическая потребность любить - она неисчерпаема, она бездонная. И, конечно, все эти вкусы, и привычки, и пристрастия человеческие - это пустота, глупость, чепуха, по сравнению с усвоением богопознания для Вечной Вечности, которой не будет конца. И это мы исповедуем!
Путь к духовничеству
Я внесу маленькое дополнение, чтобы моя совесть была покойна и чтобы вас не смущать одним обстоятельством. Как я сказал, по суду епископа Сергия (Ларина) я был осужден на пятнадцать лет лишения права служения. С меня сняли крест, сняли рясу, клобук, мантию, велели мне ходить в одном подряснике без пояса. Оделся я в штатское пальто и в таком наряде караулил яблоки или огород. И ходил в церковь. Стоял в алтаре, иногда пел на клиросе. Я органически не мог не петь. Ну, а потом все-таки братия, проверив меня, стала заступаться за меня: дескать, надо бы испросить милости у Святейшего Патриарха Алексия. И Святейший Патриарх Алексий снял с меня все запрещения! Митрополит Иоанн Псковский торжественно вызвал меня в алтарь, объявил, что запрещение снято, что завтра мне надлежит служить Литургию. И назначил меня предстоящим (поскольку я имел хиротонию старше всех). На праздник преподобномученика Корнилия велели мне идти на клирос: сняли с меня послушание сторожа яблок и дали послушание клиросное. Я утром и вечером ходил в церковь петь, потом мне дали послушание быть очередным, потом - соборовать больных, потом - заниматься бесноватыми. Тут пошли свои скорби (конечно, в отместку демонами за все эти мои радости). И тут сменилось начальство. Архимандрита Августина проводили в Иерусалим начальником нашей Миссии, а он меня оставил вместо себя наместником монастыря. И ждали только утверждения Москвы, Святейшего Патриарха Алексия. Но вышло иначе. Москва прислала игумена Алипия, который с первого дня меня невзлюбил. Пошли какие-то странные трения: я его избегал и он меня избегал. Начались скорби, напасти, гонения… Наместник меня смирял, а я не знал, почему. Оказывается, появились шпиончики, которые доносили ему свои вести обо мне. Он имел обо мне совершенно своеобразное представление… Потом Господь попустил мне потерпеть еще большую напасть: психически больная девушка Лидия была почему-то выпущена из психиатрической больницы, очутилась в монастыре и там меня преследовала. Я стал прятаться от нее. Я не имел защиты ни у кого! Доходило до того, что я прятался в чужой келье, прятался в коридоре в противоположном корпусе, а также по утрам, идя в церковь. Только лишь бы она не поймала меня где-нибудь на ходу… Она узнала, что я исповедую открыто в церкви. Тут только я узнал, что девушка она или бесноватая, или психически больная. Если бы наместник был мне близок, я бы пожаловался ему на эту напасть, но я его боялся как начальства. И все эти преследования продолжались. Часто я даже был лишен права пойти в трапезную поесть, боясь, чтобы она меня не поймала. Потом она привезла корреспондентов из Пскова, которым рассказала всякие глупости обо мне. Они стали меня фотографировать, потом пробрались внутрь монастыря, благодаря подкупу какого-то неопытного монаха. Потом она написала скандальное письмо митрополиту Иоанну, якобы я ее изнасиловал. Он, не вызвав меня, не опросив лично, лишил права служения и выгнал меня из монастыря… Я поехал в Москву к Святейшему Патриарху Алексию лично, чтобы обжаловать всю эту дикость. В этом обжаловании участвовал также митрополит Пимен, будущий Патриарх всея Руси. Владыка Пимен очень горячо и сочувственно вступился за меня, понимая, что я являюсь жертвой какого-то дикого произвола. Как Святейший Патриарх Алексий выразился, «в медвежьей берлоге забыли, что есть Москва, и в Москве с этой берлогой будут разбираться!» Мне вернули сан, право служения, а для того, чтобы успокоить митрополита Иоанна Псковского временно предложили уйти на покой. Чтобы не дразнить архиерея. Но предложение Патриарха - абсолютный закон для меня. Я послушался и ушел за штат. Будучи заштатным священником, жил в Москве, скитаясь и переезжая с квартиры на квартиру. Так прошли годы… Случались и неприятности, которых я врагу не пожелаю, здоровье сильно ухудшилось, и в 1973 году я был разбит левосторонним параличом. Я пролежал год в постели, пережив много и радости, и горя. Радости, конечно, пастырской, потому что, быв окружен такой бесконечной, огромной любовью своих духовных чад (которые меня без конца любят) я был очень обрадован и утешен.
Могу сказать, что я богатый человек. Именно все эти радости духовничества (как Святейший Патриарх Алексий называл, старчества) как бы компенсировали все мои невзгоды. За это время я в Москве переменил одиннадцать квартир! Фактически я живу «на колесах». Будучи прописанным во Владимирской области, живу в Москве… Но все-таки могу сказать, что я счастлив. Счастлив тем, что я пастырь, православный священник. И монах-схимник. Это моя личная сокровенная жизнь. И если бы меня спросили (если бы я умер и опять бы ожил), кем бы я хотел быть, - я опять бы сказал: непременно монахом, непременно русским православным священником и непременно схимником! Высшего блага, высшей награды от Бога на земле, кроме как быть священником и схимником, человек не имеет (если, конечно, закон Христов будет его основой)!
Дополнение: патриарх Алексий
Хочу поделиться воспоминаниями о своем знакомстве со Святейшим Патриархом Алексием (Симанским). Промыслом Божиим я был эвакуирован из Петрограда в город Тихвин в связи с ранением в правую руку. Я лежал почти год в клинике. Меня эвакуировали срочно, потому что на Петроград тогда наступал Юденич, и нас, раненных, эвакуировали срочно по разным госпиталям. Я попал в Тихвин. И какая удивительная милость Божия: в Тихвине оказался мой отец, которого выпустили из заключения (он сидел в Петропавловской крепости), приехала сюда и моя мать, и больная сестра.
Госпиталь находился в монастыре. Поместили меня в общую палату, в бывшую братскую трапезную. Там было коек пятьдесят. Я получил халат, туфли и обрадовался, что можно ходить в церковь. И я, таким образом, все монастырские службы посещал. Недолго мне пришлось там жить, меня подлечили и выписали. Мне пришлось искать пристанища. Я нашел себе комнату в Тихвине и занялся работой. Какая у меня была работа? Я стал лектором трех госпиталей у раненных воинов-красноармейцев. Читал я им лекции по литературе, по истории и по философии. Каждый день. И за это получал военный паек и какие-то деньги. А свободное время, конечно, проводил в монастыре и посещал богослужения. Писал я тогда левой рукой: правая была на привязи, на ленте, перебинтованная. Она отдыхала после восьми операций и трех гипсов… Я очень увлекался этими лекциями, готовился к ним. Пришлось много читать, много работать, чтобы лекции были интересными и доступными для красноармейцев. И это был замечательный период моего знакомства с архиереем, который приехал навестить свою паству. Это был Тихвинский епископ Алексий (Симанский). Он приехал накануне праздника Тихвинской Божией Матери. Его братия встречала «со славою», тогда я впервые его и увидел. Он обратил внимание почему-то на меня и попросил, чтобы я зашел к нему в келию настоятеля, архимандрита Антония, к чаю. И тут мы хорошо познакомились. Он стал меня часто приглашать его навещать и, таким образом, я бывал у него ежедневно. Он меня изучил хорошо и велел исполнить послушание, которое было очень сложным: поехать в Новгород, проникнуть к митрополиту Арсению Старорусскому, который сидел под домашним арестом у себя в покоях, под охраной, чтобы незаметно от властей передать ему пакет (конечно, служебный).
Епископ Алексий Тихвинский тогда замещал Новгородского митрополита Арсения и управлял Новгородской епархией, а также Хутынской и Тихвинской. И вот эта огромная переписка была мне поручена для передачи (может быть, и еще что-нибудь, но это меня не касалось). Владыка Алексий меня проводил, вручив конверт, причем провожал меня
сам на поезд. Архиерей в рясе и клобуке, с посохом. Значит, он считал, что эта командировка чрезвычайно важная. Я проник с Божией помощью в покои митрополита Арсения, прошел все рогатки и охраны ЧК, и имел с ним личный разговор. При встрече с ним я очень испугался. А встреча была чрезвычайно интересной. Я робко вошел в большую комнату, где сидел за столом огромный человек с длинной бородой и такими же волосами. Огромного роста, выше меня, встает архиерей и идет мне навстречу! Оказывается, он ожидал меня. Тут мы познакомились.
Это был большой святитель, который должен был стать Патриархом всея Руси. Говорили мы недолго, потому что он давал знать, что кто-то нас может слушать, спрятал пакет куда-то и проводил меня. Я сел на поезд и добрался быстро до Тихвина на радость владыки Алексию. Это было мое первое знакомство с удивительным Святителем. Потом я узнал, что он имел особенное расположение к нищим, к юродивым, был очень прост в обращении с людьми, глубоко верующим. Очень любил монахов. И как-то позвал меня отдельно посидеть и сказал, что ему надо поисповедоваться. Чтобы я ему нашел духовника. А задачей это было, конечно, очень нелегкой: архиерею найти духовника не так просто было. И он вспомнил, что в монастыре был очень чтимый иеромонах, которого считали за большого психолога. Вот и пригласил я его к владыке Алексию. По-видимому, владыка поисповедовался и остался очень доволен.
Потом мы расстались, потому что он уехал в Петроград, где был назначен архиепископом Хутынским, также викарием Петроградской епархии, затем переехал в Новодевичий монастырь и уже оттуда стал управлять епархией. А я Промыслом Божиим оставил Тихвин и тоже поселился в Петрограде, готовясь принять монашество.
Против монашества категорически всегда возражал мне владыка Алексий, убеждая меня жениться. Даже нашел мне невесту, некую Самарину, к которой я был абсолютно равнодушен. Она была интересная девушка, очень образованная, из хорошей дворянской семьи. Но я не исполнил желания епископа Алексия. И это было промыслительно, потому что потом она вышла замуж за почтенного дворянина старше ее на двадцать лет. Она была в браке два года, заболела гриппом, потом - осложнение после гриппа, паралич и смерть. Она умерла чуть ли не в 27 лет (тогда я уже был монахом). Часто мы встречались с владыкой Алексием на Невском проспекте, гуляли с ним вместе пешком по Невскому. Он - в архиерейской серой рясе, в клобуке, с посохом, а я в костюме. И вот так мы прохаживались. Он меня все дразнил, что надо мне жениться, что в монахи я не гожусь. Но так случилось, что я не мог спокойно дожить до этого счастливого дня, и после Фоминой недели запряг тележку, нагрузил на эту тележку чемодан с книгами, купил небольшой чемодан со сменным бельем и пешком по Невскому проспекту пошел в Лавру. В костюме, в ботинках лакированных, я тащил за собой тележку со своим добром. Приехал в Лавру и узнал, что в крестовой церкви есть возможность как-то притулиться. Познакомился с иеромонахом Гурием (Егоровым), будущим митрополитом Ленинградским, и здесь началась для меня новая жизнь. Через два дня он меня за руку повел к митрополиту Вениамину, где моя участь была решена: я остался в братии. Одели меня в белый латаный подрясник с каким-то пояском и дали послушание пономаря. Вот второй отрезок моего знакомства с Преосвященным Алексием (Симанским) - это было уже в Лавре. Владыка сам поселился в Лавре, за стеной моей келии. И часто мы перестукивались. Когда мне бывало скучно, он стучал мне в стенку: я понимал, что он меня вызывает. Часто бывал у него вечером за чашкой чая. Тогда был голод и мы очень дорожили каждым кусочком хлеба и каждым стаканом чая. Он жил очень скромно и больше питался рыжей кашей - пшенной. (Другой каши у нас не было). Еще чай, а сахару не было. Был какой-то порошок, этим порошком мы и заменяли сладости, и нам казалось, что было очень вкусно. В моей келии было холодно и у него тоже было холодно в покоях. Я поставил буржуйку у себя, температура в келье стала 11 градусов тепла (считалось очень тепло). А у владыки Алексия было холоднее. Он был в ватном подряснике и в валенках, старался меньше сидеть, потому что при ходьбе было теплее. Замечательное знакомство наше продолжалось, когда он приглашал меня служить вместе с ним в греческой посольской церкви великомученика Димитрия Солунского. Он часто служил там по-гречески и приглашал служить меня. От природы у меня певучий голос: я служил нараспев, а ему это нравилось. Потом он приглашал меня с собой служить по другим храмам Петрограда. Один раз я служил за архидиакона. Ему тоже понравилось, хотя у меня был баритон. А потом я удостоился чести совмещать служение за архидиакона в нашей Лавре, когда владыка служил у нас по воскресеньям в Троицком соборе.
Вспоминается мне, как много радости он доставил мне в день моего пострига в монахи. Он знал, что я пострижен, ему доложили. А я как новопостриженный находился девять дней в церкви, там читал Псалтирь и правило. Когда кончились мои девять дней, меня вывели братским шествием в келию, причем возглавил это шествие наместник, архимандрит Николай (Ярушевич), будущий великий Святитель Крутицкий и Коломенский (он был моим духовным отцом). Владыка Алексий, помню, тогда прислал мне подарки: архиерейские четки, клобук и огромный киот под иконы. От потолка до полу, старинной работы какого-то крупного мастера по красному дереву. Этот киот я старался беречь все годы моей жизни в Лавре. Он вызвал меня к себе, очень ласково принял и нелукаво поздравил с пострижением в монахи, радовался со мной вместе. И больше не упрекал меня в том, что я не женился. Но выразил желание, чтобы я скорее кончал Академию духовную, чтобы я стал архиереем и обязательно - митрополитом Петроградским. Об этом несколько раз он мне говорил. Он считал, что мне суждено быть именно архиереем, но, к счастью моему, этого не случилось. Ничего общего у меня с архиерейством не могло было быть. Архиерей должен быть твердым администратором, властным человеком, а во мне ничего этого нет. Последний раз мы с владыкой Алексием виделись перед его отъездом на отдых. Я его провожал. Он терпеть не мог обновленцев, а обновленцы ему устроили отдых! Но он подчинился и спокойненько уехал. И долго мы после этого не виделись - около двадцати лет. Лишь потом, в 1946 году, я видел его уже Местоблюстителем Патриаршего Престола и Патриархом всея Руси. Я не удивился, что именно ему суждено было Промыслом Божиим стать Патриархом, потому что это был не только удивительно образованный человек, человек огромного ума (он был юристом, окончил Университет, а архиерей-не юрист в наше время многое теряет), дипломат, но и благочестивый, строгий, абсолютно православный человек! Он терпеть не мог никаких новшеств и строго наказывал священников и епископов за какие-то новшества. Беспощадно изгонял обновленцев, от которых скоро, с Божьей помощью, вычистил Петроград (при помощи митрополита Мануила и других епископов). Светлая блаженная память о Святейшем Патриархе Алексии во мне сложилась потому, что я знал его глубокое благочестие и глубокую религиозность. Это был глубоко религиозный человек, поэтому Господь и поручил ему управлять Православной Церковью в тяжкие дни истории Руси. Его любовь к служению - служить и молиться - были удивительны. Но он всегда был чрезвычайно скромным, никогда ничем не кичился. Так как он был удивительно обаятелен и красив, ему очень трудно было порой это понимать. Но его смирение и скромность все-таки побеждали его красоту. И ум.
Конечно, его обаяние как человека и как архиерея невозможно передать. В чем заключалась его особенная сила? В любви к человеку и любви к людям. И в скромности, смирении. Эти два свойства его как раз и обуздали. И все его светские манеры, какие были у него в юности, они быстро слетели.
До последних дней своей жизни он относился ко мне так же хорошо, как и прежде. И хотя я дважды не исполнил послушания Патриарху и выразил грубый протест неподчинением его воле, он мне все-таки это простил и поддерживал меня материально до последних дней своей жизни. Очень неприятный конфликт у меня был с ним по поводу моего приглашения явиться в Загорск, в Лавру, поступить в братию Лавры с тем, чтобы нести послушание, сопровождая иностранцев по Загорску и по монастырю. Святейший знал, что я владею иностранными языками, а в Лавре тогда гидов не было (а гид-монах - это чрезвычайно красиво), и вот он решил меня сделать гидом-игуменом и послать парадным видом сопровождать делегации: французские, немецкие, английские и итальянские. А я написал ему письменно отказ. Мотивируя тем, что я принимал монашество не для того, чтобы сопровождать ротозеев и лоботрясов, которым делать нечего, кроме как путешествовать по белому свету, их сопровождать и развлекать. Поэтому я покорнейше просил его снять с меня это послушание.
Тогда он на меня очень рассердился и велел передать архиерею Пензенскому и Саранскому, что «как он - иеромонах, мне - Патриарху всея Руси отказывает, то пусть он помнит, что и я ему впредь ничего доброго не сделаю, что бы он меня ни просил». Он, конечно, забыл свое обещание и трижды меня выручал в очень тяжелом положении. Я был гоним в годы Хрущева, когда в монастыре на меня сыпались клеветы. Тогда он вступился в мою защиту и не допускал никого меня обижать. Тут он встретил непонимание даже со стороны некоторых епископов, которые считали нужным поддержать хрущевские нападки на меня. А он протестовал! И меня трижды оградил от очень больших неприятностей, вплоть до ссылки в тайгу Сибири. Благодаря ему, я тогда остался целым и невредимым. Эти времена закончились, и травля эта окончилась ничем, была запрещена, отменена, и все пострадавшие опять восстановились и стали служить и работать по-прежнему. И мне дали опять право служить - я и служил, и проповедовал, и исповедовал, и нашел опять свое место в Церкви. И опять-таки благодаря Святейшему Патриарху Алексию. Под конец своей жизни Святейший Патриарх часто ко мне посылал своего секретаря Даниила Андреевича Остапова, который передавал мне его волю. И когда я подходил к Святейшему за благословением, он всегда меня очень искренне целовал. Теперь он ушел в Вечность… Помню, мне очень трудно было с ним прощаться, когда он лежал в гробу. У меня не хватило тогда самообладания близко подойти к нему. Я только и посмел поцеловать ему ноги. После его кончины я очень тяжело заболел - видимо, на нервной почве. Потому что я не мог себе представить, что Церковь лишилась такого великого Святителя, такого обаятельного, мудрого архиерея. Просто для меня не было возможности представить, чтобы даже на один день Церковь осталась без Патриарха Алексия! Но время лечит… Постепенно-постепенно все как-то стало забываться, а через год нам поставили другого Патриарха. Но, признаюсь, мне очень трудно ездить в Лавру на могилу Патриарха Алексия и сознавать, что его нет на земле. Очень много радостного пришлось мне узнать от людей о загробной участи Святейшего Алексия: как они видели его в том мире. В первую неделю после его преставления и после сорока дней его отозвания в Вечную Вечность очень многие видели его - в архиерейском облачении, в митре, с посохом и кадильницей. Всегда сияющим и радостным. А я лично удостоился видеть его у себя в келии (я называю тут келией квартиру на улице Розы Люксембург). Я дважды видел его в тонком сне. Причем один раз он выглядел очень сурово, как бы испытывая меня на веру, на верность. Это случилось перед постригом в монашество некоей Костюниной: Святейший Алексий явился мне во сне после исповеди и грозно спросил: «Вы хорошо продумали, что вы решили сделать? Вы хорошо ее проверили?» Этот грозный оклик меня страшно испугал, я проснулся. Потом я опять заснул. И опять повторилось то же самое: на этот раз он лежал в гробу посередине моей комнате. Потом сел, подозвал меня обычно (пальцем правой руки), я подошел, а он громко спрашивает: «Вы хорошо продумали, что вы решили сделать?» Я понял: постригать Костюнину или нет. Я ответил: «Да, Ваше Святейшество! Я продумал, я ее проверил!» - «Смотрите, блюдите ее!» И я проснулся… И в третий раз опять так же: «Я еще раз вас спрошу (причем он подчеркнул: «вас», он на «ты» меня никогда не называл, всегда на «вы» - и в Тихвине, и в Лавре, и иеродиаконом, везде только «вы», и на этот раз во сне - тоже «вы»): «Вы хорошо проверили ее?» Опять он получил у меня уверение и при мне лег снова в гроб. Я считаю возможным это рассказать, потому что это чрезвычайно интересное событие, показывающее, насколько мы близки к Небесной Торжествующей Церкви. Несомненно, Святейший Алексий - в сонме Святителей! Потом как-то я видел его во сне в алтаре: огромный алтарь, на Горнем месте архиереи… И среди архиереев - он - в белоснежном серебряном облачении и митре, рассматривает какую-то книгу вместе с Преосвященным Кириллом Пензенским и Саранским. И вокруг - огромный сонм Святителей!… Впечатление от этого сна было настолько ярким, что я от сильного чувства проснулся. Этот сон я никогда не забуду! Оказывается, Святейший и там управляет нашей Русской Церковью и участвует во всех наших скорбях и напастях. И Небесная Церковь Торжествующая - она близка к нашей земной Церкви воинствующей: слышит и видит нас, как мы здесь бьемся и мечемся, не зная часто, что делать… Часто отчаиваемся в нашем спасении, потому что управить спасение людей в наше время особенно трудно, ибо люди сейчас потеряли не просто веру, но всякое желание даже подумать о том, что будет Вечность, что кладбищем жизнь не кончается! Изумительная связь между Небесной Торжествующей Церковью, поразительная!… Конечно, она утешает и вдохновляет каждого из нас.